прибежала домой. Она была одета по-военному, в длинной шинели, подпоясанной ремнём. Она давно уже работала в штабе дивизии, и мать не удивилась, когда увидела её в военной форме.
— Что так рано? — спросила она.
— Мама, — сказала Гуля чуть дрогнувшим голосом, — я пришла попрощаться. Я еду на фронт.
— Неужели тебя мобилизовали? Ведь у тебя ребёнок…
— Я еду добровольно, мама. Я не могу иначе. О Ёжике ты позаботишься лучше меня. Прости, что я оставляю тебе эту заботу.
Мать молча смотрела на Гулю, словно не понимая её слов. Потом спросила тихо, даже не пытаясь спорить:
— Когда же ты едешь?
— Эшелон отправляется через полтора часа. Но в штабе нужно быть ещё раньше. — И, стараясь говорить как можно веселее, она прибавила: — Испеки мне, мамочка, на дорогу оладушек!
Потом она подошла к плетёной кроватке.
Ёжик уже не спал, а стоял во весь рост, держась за спинку кровати, и топтал одной ногой подушку.
— Мама! — сказал он баском и весь потянулся к Гуле.
Всего только третий или четвёртый раз в своей жизни произнёс он это слово — «мама».
Гуля почувствовала, что ещё немного — и слёзы потекут у неё из глаз. Молча взяла она Ёжика на руки и села с ним к окну.
Пока мать собирала её в дорогу, она держала Ёжика на коленях и долго смотрела на него. Ёжик хмурил белые брови, трогал звёздочку на маминой пилотке и что-то говорил на своём собственном, непонятном языке. А Гуля старалась получше запомнить его ручки с крохотными ноготками, круглый выпуклый лобик, затылочек со светлыми нежными волосиками.
Вот они, последние минуты дома…
Снова и снова вставало перед глазами то утро, когда она подошла к дверям белокаменного двухэтажного здания. Там помещался штаб только что сформированной 214-й стрелковой дивизии.
Совсем ещё недавно в этом самом доме была школа. В классах шли уроки, на переменах в широких коридорах стоял весёлый разноголосый гул…
Неожиданно Гуля увидела того, кого поджидала, — командира дивизии генерала Бирюкова. Он выходил из машины. Это был красивый плотный человек лет сорока. Гуля уже несколько раз видела его на концертах агитбригады. Ей запомнилось, с каким вниманием он слушал её, когда она, выступая в воинских частях, читала стихи или пела и как долго он потом ей аплодировал.
— Товарищ генерал, — сказала Гуля, подойдя к нему у самых дверей штаба, — разрешите обратиться к вам с просьбой. — И, собравшись с духом, добавила: — Я хотела бы записаться добровольцем на фронт.
Генерал пристально на неё посмотрел.
— На фронт? — спросил он с удивлением. — Зачем? Здесь, в тылу, тоже нужны люди.
— Я знаю, — произнесла Гуля твёрдо, — но я так решила.
Генерал пытливо посмотрел на неё:
— Что же мы стоим у дверей? Зайдёмте в штаб и там поговорим.
Они оба поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по школьному коридору. На дверях ещё сохранились дощечки с надписью: «5-й класс „А“, „Б“, „В“…»
Генерал открыл дверь с надписью: «Учительская».
Комната была уже почти пуста. Должно быть, её только что освободили от школьной мебели и ещё не успели обставить. Канцелярский стол, несколько стульев, телефон на столе — вот и всё, что здесь было. Гуле представлялось, что она здесь увидит карты военных действий, но над столом висела только одна карта — Башкирии. А с простенка между двумя широкими окнами смотрел на Гулю — как будто испытующе и пристально — Ленин…
Генерал пододвинул ей стул и спросил спокойно и участливо:
— Ну, зачем же вам, голубушка, на фронт?
— Я хочу отомстить, — сказала Гуля, стараясь говорить как можно твёрже и короче. — За Киев, за погибшего мужа, за детей, которых расстреляли в Анапе, за всё…
Генерал слушал её с приветливым и дружелюбным вниманием. И Гуле на минуту представилось, какой он был в мирное время, ещё совсем недавно. Неторопливый, очень спокойный, с тихим голосом, он, наверно, мог часами просиживать где-нибудь на берегу с удочкой…
«Такой простой, доступный человек — и командир дивизии, — мелькнуло у неё в голове. — И по всему видно — сердечный. Нет, не возьмёт на фронт. Пожалеет…»
Командир молчал. Он колебался.
— Вы поймите, — сказал он наконец, — мы не можем брать людей со стороны. Не имеем права. Нам их дают военкоматы. По нарядам. — И, помолчав, добавил: — И ведь для службы в армии нужна специальность.
— У меня есть специальность! — подхватила Гуля. — Я медсестра. В госпитале работала… Товарищ генерал, я понимаю, что всё это не так просто, понимаю, на что я иду. Но я не могу иначе! Поверьте мне — не могу!
И генерал поверил. Поверил, что это не легкомыслие юности, не минутный порыв, а продуманное и прочувствованное решение.
— Ну что с вами поделаешь! — чуть вздохнув, сказал он. — Идите в районный военкомат. Заявление подайте. Документы. А когда оформитесь, приходите ко мне ещё раз…
…И вот всё уже позади. Гулю зачислили в медико-санитарный батальон и к тому же приняли в агитбригаду политотдела дивизии как артистку. Она едет на фронт вместе с агитбригадой.
— Ну, дорогая, — сказала она, вставая, — мне пора. До нашей встречи в Киеве!
И, передав Ёжика матери, обняв её, она взяла в руки небольшой свёрток, который мама наспех собрала ей в дорогу, и пошла. У двери она ещё раз обернулась, зажмурилась и, круто повернувшись, почти побежала бегом.
Когда за ней захлопнулась дверь, матери показалось, что комната сразу опустела. Всё осталось так же, как при Гуле, — на подоконнике лежала её кожаная старенькая сумочка, в углу стояли её лыжи, на столе осталась забытая Гулей тетрадь со стихами, переписанными из газет и журналов. И странно было подумать, что девочка, которая ещё недавно переписывала в тетрадку стихи, пела весёлые украинские песни, умываясь под краном, ушла на фронт, навстречу всем трудностям, лишениям и опасностям войны.
В пути
Стуча колёсами, поезда шли с востока на запад — вагон за вагоном, бесконечные составы длиной чуть ли не на километр: теплушки, санитарные вагоны, громыхающие платформы с военным грузом, накрытым брезентом.
Навстречу бежали позеленевшие холмы, рощи и, поравнявшись с поездом, уходили назад.
Гуля сидела рядом со своими новыми подругами, медсёстрами Людой и Асей, у окна санитарного вагона и думала. Думала о том, что Ёжик скоро научится ходить, а она даже не увидит, как он в первый раз затопает по полу.
Думала Гуля и о своём недавнем, недолгом и уже невозвратимом счастье.
Ей неожиданно вспоминались самые простые, но почему-то теперь особенно дорогие
